В тексте упоминаются курение табака, питие алкоголя, сиськи, насилие и прочие интересные детям до 16 лет темы = ОДНАЖДЫ В ПУСТОШАХ =
= ЧАСТЬ ПЕРВАЯ =
Бывает время спать и время делать дела,
Бывает время заходить на круг,
Бывает время вставать и выливать из ствола
Росу, скопившуюся к утру…
Олег Медведев
= I =
Кеннеди-Бич, Оберон VI
Оберонская Конфедерация
2 июня 3150 года
Рум-сервис тут оставлял желать лучшего: вместо простыни – плетёная из какой-то травы циновка, пахнущая, впрочем, скорее антисептиком, чем травой, наволочка на подушке серая от чорт-те скольких стирок, порванная и зашитая в нескольких местах, одеяла и вовсе не полагалось. Что, впрочем, резонно, хмыкнул про себя Кайлин Манко – по здешней-то удушающей жаре. Кондиционера, увы, не было - ну, не за двести фокс-кредитов, которые он заплатил за неделю вперёд. Впрочем, за фокс-кредиты вместо здешних купонов – как там бишь они назывались, оберонские марки? – хозяйка гостиницы лично приволокла ему в номер здоровенный напольный вентилятор, гонявший теперь густой влажный воздух по помещению. К тому же, в номере были сортир и душ.
Проснулся он поздно: солнце успело вскарабкаться высоко в подёрнутом белёсой дымкой небе. Спал он, раздевшись до трусов, и всё равно взмок. «Ну и ладно… жару можно терпеть и жить. Это холод, говорят, убивает приятно и нежно: ты засыпаешь, ощутив напоследок ещё иллюзорное тепло, а потом просто не просыпаешься». Кайлину доводилось воевать и во льдах, и в пустыне, и в джунглях, и выбор в пользу жары он сделал давно. Жара тоже умеет убивать, но во всяком случае, делает это честно. Умываясь, он водил ладонями по четырёхдневной щетине, но бритву трогать не стал. Ухмыльнулся собственному отражению в зеркале: щетина будто прибавила возраста, из лет тридцати – в хорошо за тридцать, в масть хмурому взгляду глубоко посаженных водянисто-серых глаз. Заметно отросшие русые волосы свисают надо лбом, отросли и ниже, на висках и затылке, где были когда-то выбриты – старый обычай наёмников, считалось, что это улучшает контакт с сенсорами нейрошлема. Не то чтобы Кайлин верил в него, но придерживался в своё время — пока не остался один.
Умыться. Заварить кофе… ну да – всего лишь залить растворимый в чашке нагретой водой из электрочайника. Просто и безыскусно. Закурить сигару… увы: не получится. «В номере не курить!» предупредила его вчера Магдара Клайн, хозяйка этой гостиницы и добавила: «выставлю на хрен – не посмотрю, что на неделю вперёд уплочено!» Кайлин тогда кивнул: понимаю, мол. Ничего: покурить можно и на улице. А торопиться-то всё равно некуда… и это было довольно странное чувство. Непривычное потому что. На службе твоя жизнь даже если не загнана в жёсткие рамки армейского распорядка, то всё равно строится по регламенту: подъём, построение, завтрак и дальше вперёд – по местам, тем, что составляют основное содержание этой самой службы. У Кайлина это был бэттлмех – тяжёлый «фальконер», унаследованный от отца. Машина старая, заслуженная, почти что столетняя – верно служившая четырём поколениям семьи. Прадед сменил фамилию на Манко, когда дезертировал из армии Фед-Содра в конце гражданской войны – может потому, что незадолго до этого лишился руки и ходил с протезом, может, ещё по каким-то соображениям, а причина была простая: подался в бега – руби концы. Рви всё, что связывало тебя с прошлым, особенно если это прошлое лучше не светить.
Хуже, подумал Кайлин, неторопливо прихлёбывая из чашки кофе, когда прошлое рвётся в клочья само. Ты, может, и рад бы его сохранить, а вот оно отчего-то… не сохраняется. Три года назад капитан Шелдон сделал большую глупость, подписав контракт с Буэнским Коллективом мятежного военачальника Диего Видмера. Тогда это казалось выгодным, потому как Видмер обещал платить полторы ставки, права на половину трофеев и компенсацию трети боевых потерь плюс премию – те же полторы месячных ставки – за каждое успешное боестолкновение: эта новая опция как раз начинала входить в моду. Но не прошло и года, как Родерик Штайнер взял Буэну, и Видмер отправился на эшафот вместе со всеми своими обещаниями. А «Штурмовики Шелдона» попали на Ревивиме под удар штайнеровских войск и едва унесли ноги – какие уж там трофеи, уцелеть бы самим. И премий, понятное дело, тоже никаких: не за что тут платить, да и некому. Где-то на полдороге к Нуазьелю их настигла весть об объявлении в розыск именем дома Штайнеров – после этого соваться на легальный рынок наёмников в глубине штайнеровского пространства стало уже невозможно, и наёмники ушли на Периферию. Ещё годом позже в заварухе на Мэйн-Стрит погиб сам капитан Шелдон, и остатки отряда рассыпались. Последние несколько месяцев Кайлин работал один – перебивался случайными заработками, сопровождая то одну торговую экспедицию, то другую; так и попал из Окраинных Территорий в Союз Рагнарёка, а оттуда вот на Оберон VI. Рагнарёкские торгаши оберонцам не доверяли и сочли, что гуляющий вокруг их дропшипа тяжёлый боевой мех станет хорошей гарантией безопасности в порту Кеннеди-Бич. Так и вышло: четыре дня Кайлин скучал в кабине, пока торгаши торговали, жрал бутерброды, попивал кофеёк и курил сигару в открытый люк; время от времени в поле зрения появлялись мехи крышующей дроп-порт группировки – «сталкер» или «лонгбоу», тот и другой на десяток тонн тяжелее его «фальконера», но в драку лезть не пытались. Скорее, делали то же самое, что и он – демонстрировали силу без особого желания применять.
Вчера торгаши улетели, а Кайлин остался. Возвращаться с ними на Ботани-Бэй желания не было: сухая субарктическая пустыня сочетала в себе два самых ненавистных ему типа климата, нехватку воды и холод. Оберон VI с его влажной жарой показался не в пример более привлекательным. Что же до остального… Периферия есть Периферия. Пустоши есть Пустоши.
Натянув футболку и штаны-карго, наёмник вышел из номера, запер дверь и пошёл вниз по лестнице, на ходу повязывая банданой голову. Ботинки оставил в номере: парить в них ногу желания не было ни малейшего. Пластальные боты весом по полтора кило каждый хороши на войне – и пули их не берут, и от противопехотных мин защищают неплохо, Кайлину довелось это проверить на собственной шкуре ещё пацаном, когда наступил сдуру на лепесток. Где ж это было?.. кажется, на Цолликофене, в бывшей Республике Сферы, когда ГИГ-сеть уже рухнула, но Стена Крепости ещё не поднялась. Отец был ещё жив, и командовал охранным отрядом боевых мехов «Гершвин Майнинг Коллектив», а заваруха разгорелась на почве спора за какие-то там рудники, законсервированные ещё как бы не при Звёздной Лиге и возвращённые в разработку, когда межзвёздная торговля начала рушиться вслед за связью…
-- Поздновато ты встал.
-- А куда торопиться… кстати – доброе утро! – Кайлин махнул рукой сидящей в холле за стойкой девушке.
Лисса Клайн, дочь хозяйки, была ещё стройной, подвижной и дочерна загорелой, как все местные жители. Под солнцем класса F5 попробуй не загореть! Бóльшая часть длинных тёмно-русых волос девушки была собрана в хвост на затылке, но меньшая беспорядочно растрепавшимися прядями падала на лоб и обрамляла лицо. По местной моде, Лисса носила только обёрнутый вокруг бёдер саронг, и её небольшие конические грудки с подкрашенными помадой сосками задорно торчали поверх конторки. В Республике Сферы так не одевались, в Лиранском Содружестве, как правило, тоже. Но здесь влажный и жаркий климат диктовал свои условия. А кроме него, Кайлин слышал, что с текстилем тут туго: самые простые отрезы ткани стоили в три-четыре раза дороже, чем на большинстве миров Внутренней Сферы. Чорт его знает, отчего: то ли не хватало сырья (ни лён, ни хлопок тут не росли), то ли рабочих рук в лёгкой промышленности, а может, того и другого. Факт оставался фактом, отчего, собственно, ткани составляли изрядную часть груза его ботани-бэйских подопечных. Хотя только ради тканей они вряд ли бы наняли бэттлмех…
Кайлин положил бирку с ключом девушке на стойку. Здешняя мода ходить с голыми сиськами, определённо, ему нравилась, и Лисса была симпатичной девчонкой, хотя конкретно её сиськи он предпочёл бы видеть побольше и потяжелее… впрочем, заигрывать с нею Кайлин и не пытался. Во-первых, её матери бы это вряд ли понравилось, во-вторых, сама девушка относилась к рабочим обязанностям вполне серьёзно, видя в постояльцах только источник дохода, а не потенциальных женихов, и тем паче, не любовников без обязательств. Обнажённое женское тело было здесь сочетанием моды и необходимости, а не сигналом открытости для любовных похождений. И в-третьих, такая девушка как Лисса вряд ли оставит и мать, и родной дом, и семейный бизнес ради сомнительного удовольствия кочевать с планеты на планету вслед за мужем-наёмником. Это он, в принципе, понял по разговору с нею ещё вчера. Поэтому – отпадает. И, отсалютовав двумя пальцами к покрытому банданой виску, Кайлин вышел за дверь.
* * *
-- За работу! вставай, твари ленивые!
И громкий щелчок кнута. Чей-то протяжный стон – то ли кнутом вытянул, то ли под рёбра пинком с топчана сбил её надсмотрщик. Мира вздрагивает всем телом, пробуждаясь от тяжёлого липкого сна, вскакивает, таща за собой такую же полусонную дочь. Нетвёрдым ещё шагом, но продолжая цепко прижимать к себе девочку, Мира отходит в центральный проход. В женском бараке темно и душно, пахнет потом, немытым телом и гнилью. Спят рабыни на жёстких дощатых топчанах, едва приподнятых над полом. Топчаны расставлены двумя рядами от выхода – в глубину знания, деревянным же подголовником к боковым стенам. Никаких простынь и одеял, впрочем, в одеялах и нет нужды: холодно тут не бывает. Ночью не так жарко, как днём, но это не значит, что ночью не жарко. А набивной тюфяк или матрац быстро становится рассадником насекомых. Спать на досках жёстко, но на тебя, по крайней мере, не накидываются мелкие паразиты. За годы, проведённые в рабстве, Мире доводилось терпеть и это, и если б кто-то удосужился спросить её мнение, она могла бы ответить, что лучше на досках… даже просто на голом полу, чем на кишащих ползающей и кусачей мелочью тряпках, какими бы они ни были мягкими.
-- Мам, я проснулась – тихо шепчет ей Аша, вставая на цыпочки. – Мам?
Не только Аша, а почти все дети тут спят рядышком со своими матерями: это для них основная возможность побыть вместе, обняться и обменяться хоть несколькими словами прежде, чем провалиться в сон. Аше сейчас девять лет – среди десятка детей в бараке есть и ещё сверстники, и на год-два моложе, и года на два-три старше. Все могут работать, пусть не как взрослые, но на подхвате у взрослых, и все работают: дармоедов господин Торн Варек не держит, да и не покупает себе.
Сегодня побудкой рабынь занимается Рэй, грузный и рослый мужик, не упускающий случая поиздеваться над женщинами.
-- Встать! Я кому сказал! – свист плётки и чей-то стон. Хнычет ребёнок, а плётка свистит опять, кто-то всхлипывает.
Женщины выстраиваются в центральном проходе неровной цепочкой, жмутся друг к дружке, а дети прижимаются к матерям, будто бы те и в самом деле способны их защитить. Мира и Аша в середине: вечером им повезло занять место раньше других, так, чтобы и от входа подальше – тем поутру первые плети, если надсмотрщик зол, но и не совсем близко к торцу. С той стороны в бараке отхожее место: полдюжины дыр типа очко, над которыми надо приседать на корточки. Не выгребная яма – канализация, и на том спасибо хозяину. Впрочем, тут дело не в доброте – этого качества за господином Вареком до сих пор не видел никто: просто, выгребная яма была бы ещё одним рассадником насекомых, болезней и грязи, способных уморить раба раньше, чем тот отработает сполна затраты на свою покупку. То есть, года три-пять; поэтому Варек и устроил в бараках своих рабов канализацию и водопровод. Но воду отключали на ночь, а запах над канализационными дырами всё равно стоял соответствующий.
Рэй медленно шёл вдоль цепочки, пересчитывая и проверяя рабынь и детей. Обычно этим не заморачивались: быстро посчитали по головам, и если количество сходится – распускали умыться и справить нужду, прежде чем раскидать на работы. Но сегодня у Рэя было настроение поиграть. Он нарочно тянул время, прохаживаясь и лениво поигрывая плетью. Медленно, будто впервые видел их видел, вглядывался каждой в лицо, тыкал свёрнутой плёткой, возвращался назад и принимался считать заново. Списка рабынь у него не было, но и не требовалось: Рэй был тут надсмотрщиком много лет, каждую из нынешних обитательниц барака помнил отлично – и в лицо, и по прочим приметам, по имени или кличке, кто детная, а кто нет, кого на какие работы лучше поставить… Помнил, а сейчас просто тянул время, заставляя притихших женщин стоять в напряжении, вздрагивая от страха и покрываясь испариной в душном сумраке их барака.
-- Мам… мне надо… — прошептала Аша, почти не размыкая губ.
Мира чуть сильнее сжала её худенькое плечо. Ей тоже было нужно после сна в туалет, да и не ей одной – всем, но Рэй продолжал свою издевательскую «проверку». Всем было нужно, и всем приходилось терпеть: кто-то переминался с ноги на ногу, судорожно сводил бёдра; одна попыталась зажать низ живота рукой, и Рэй немедля хлестнул её плетью. Женщина вскрикнула, за что получила новый удар, а после третьего по её бёдрам потекло, и вокруг ступней быстро начала расползаться вонючая лужа.
-- К стене, – осклабившись, приказал Рэй. – Руки на стену.
И несколько раз вытянул её в наказание плёткой, достаточно сильно, чтобы на дочерна загорелой спине женщины вздулись багровые полосы.
-- Вот так и стой, – бросил он и обернулся к оставшимся. – А вам – ссать и на выход! живо!
Сразу же началась толчея: три десятка рабынь и десяток детей на полдюжины отхожих мест не могли её не создать после такого представления. Кто-то рванулся вперёд, кто-то пытался протолкнуть вначале своего ребёнка; кто похитрее – присаживались над водостоком в полу. Говорить в полный голос боялись: ругались шёпотом, злобно шипели; дети всхлипывали и хныкали. Мира про водосток сообразила одной из первых: толкотня у отхожих мест даст им с Аше возможность оправиться в водосток незамеченными, если сделать всё быстро; потом у них было время даже подойти к умывальнику. Мира поспешно плеснула себе воды на лицо, шею и плечи, ещё зачерпнула ладонями и пролила на низ живота. В умывальнике лежало и несколько кусков хозяйственного мыла, но времени не было: Рэй заорал, приказывая всем выходить из барака.
На улице уже воцарилась жара — влажная, тяжёлая, давящая, будто бы над кипящим котлом. Здесь так всегда: или жарко, или очень жарко, даже ночью прохлада не приходила. Мира успела накинуть платок на голову, а вот Аша свой опять умудрилась забыть в щели под топчаном. Сообразив это уже у самого выхода, девочка метнулась, было, в глубину барака, и тут же свистнула плеть, перечеркнув багровой полосой её проступающие сквозь загорелую кожу рёбра.
-- Куда попёрла, малявка? Живо на выход!
Аша не вскрикнула – лишь закусила губу, чтобы не издать ни звука. А Мира быстро ухватила её за руку и рванула к себе из-под плётки, сместилась сама, принимая следующий предназначенный девочке удар: Рэй метил низко, по росту ребёнка, и боль ожгла Мире живот.
-- Защитница выискалась… – надсмотрщик недобро сощурил глаз, но сразу переключился на остальных. – Живее, живее! чё ползёте как сонные мухи?!
На улице он снова прошёлся перед стоящими перед ним женщинами, похлопывая себя свёрнутой плёткой по ладони.
-- Инес! – рявкнул он.
Та вышла вперёд – массивная коренастая тётка лет сорока. Одежды рабыням не полагается – ни Инес, ни Мире, ни остальным. Только ошейник на шее, да головной платок, если найдёшь подходящую тряпку. У Миры она выцветшая под палящими солнечными лучами, успевшая много раз и почернеть от грязи и угольной пыли, и покрыться белёсыми разводами соли от высохшего пота. У Инес – вызывающе яркая, почти новая. Инес на особом счету – она за старшую в кухонной смене. Пусть там над ними стоит мужчина-надсмотрщик с плёткой, но готовить-то умеет она. Она и распоряжается парой женщин и полудюжиной детей, закреплённых за кухней на постоянку, а если надо, то и другими отправленными туда помогать рабами. Кухня готовит пищу не только рабам, но и надсмотрщикам, поэтому те и не задевают старшую лишний раз. Хотя сегодня она терпела и мялась перед отхожим местом вместе со всеми. Зато теперь стоит, нахально отставив ногу и положив ладонь на бедро.
-- Забирай своих и дуйте готовить нам жрать!
Аша тоже прикреплена к кухне, и Инес её забирает. Девочка не оглядывается – идёт, глядя прямо перед собой, боясь снова привлечь внимание Рэя. Мира смотрит ей вслед, стараясь не поворачивать головы, только глаза скосила. Плётки сегодня досталось обеим, но боль от новой отметины на теле дочери жжёт Миру сильнее, чем собственная.
Пока кухонные готовят еду, остальные рабыни без дела сидеть не должны, и Рэй быстро назначает работу.
-- Ты и ты остаётесь убираться в бараке, ты и ты – будете убираться снаружи. Ты, ты, ты, – свёрнутая плётка тычет Миру в живот, – ещё ты, ты и ты: помогаете Инес убрать вчерашнее говно.
То есть, оставшиеся после вечерней готовки отходы, а заодно и те, что появятся утром. Их надо перебрать: выгрести из вёдер остатки каши, овощные очистки, кости, слипшиеся куски хлеба. Отделить то, что сгодится в свинарник, от того, что только выкинуть на помойку. Потом это и сделать: выкидывать или носить животным.
Миру поставили рядом с кухней, под косым навесом, который едва прикрывал от солнца. Здесь было шумно: из кухни доносились крики старших кухарок, звон жестяных мисок, шипение пара. И, сидя на корточках перед полными отходов ящиками и вёдрами, сквозь этот шум Мира иногда ловила знакомый, осторожный шорох — Аша двигалась где-то там, внутри, помогала носить воду, подметать пол, носить посуду. Мира не могла её видеть, но слышала этот тихий, старательный ритм: шаг, пауза, ещё шаг, будто девочка училась ходить так, чтобы её не замечали. Солнце было ещё низко, и било прямо в глаза, стоило чуть приподнять голову. Воздух дрожал над досками, над ржавыми ящиками, над пылью, поднимавшейся от каждого шага. Мира чувствовала, как пот стекает по рёбрам и по спине, как липнет к её коже пыль. Инструмент для работы у неё был один – собственные руки, перепачкавшиеся по локоть так, что пот с лица стало не утереть, только хуже сделаешь, добавив к нему ещё грязи.
Потом она увидела Ашу: девочка вместе с мальчишкой на год-два старше вместе тащили полную жидких помоев бадью, мальчишка двумя руками за одну ручку, Аша, тоже обеими – за вторую. Мира быстро вскинула голову, поймала взгляд девочки на долю секунды: Аша едва заметно кивнула, будто хотела сказать: «я в порядке», а Мира так же коротко кивнула в ответ: «я здесь». И тут же обе опустили глаза. В этом мире даже такой взгляд мог стоить лишнего удара. Рэя тут не было, но кухонный надсмотрщик, чтобы не париться в варочном цеху, прохаживался по двору и покрикивал:
-- Таскать! живо! шевели булками!
Мира послушно тащила, прижимая очередную бадью или корзину к бедру, чтобы не раскачивалась, и шла по пыльной дорожке. К свинарнику — по узкому проходу между складами, где пахло мочой и гнилью; к помойной яме — мимо ржавых контейнеров, по острым камешкам и битому кирпичу. Обувь рабам не положена и подавно: она дорогá, её мало; тут даже надсмотрщики вроде Рэя или присматривающего за кухней ходили босыми. Подошвы у Миры давно огрубели, но наступать на острый край осколка кирпича или рассыпанную щебёнку иной раз всё равно было больно. Особенно когда тащишь тяжёлую корзину или бадью с помоями. Между собой женщины не переговаривались: и некогда, и под плётку попасть не хотелось – разговаривать было запрещено. Во всяком случае, разговаривать громко, но тут лучше уж просто молчать и молча же держать ритм: взяла, понесла, вывалила, вернулась.
Когда работу закончили и последние корзины унесли, рабов выстроили в неровную очередь под навесом рядом с кухней. Здесь пахло жиром и специями, и от этого запаха пустота в желудке становилась почти физической, царапающей. Но жара стояла такая, что даже запах еды не будил аппетита — он только добавлял к общей духоте ещё одну пряную, тяжёлую ноту.
Раздача была устроена просто: рабыни по одной подходили к окошку раздачи, держа в руках жестяные миски. Не ставили перед ними, не подавали — сами несли, сами тянулись. У окошка стояла старшая кухарка — одна из тех немногих, кому Варек доверял хоть какую-то власть. Она черпала половником густую, но всё равно жидкую кашу и плескала её в миску, не глядя на ту, что стояла перед ней. Иногда сверху кидали кусок чёрствого хлеба, иногда — нет. Ложек не давали. Тут их просто не держали для рабов: лишняя вещь, которую можно использовать не по назначению. Да и зачем? Каша была такой вязкой, что её можно было есть пальцами, загребая из миски и отправляя в рот, стараясь не пролить ни капли. Мира делала это привычно, почти не думая: пальцы сжимались, несли порцию ко рту, язык слизывал то, что осталось на коже. Это было не от голода, а от необходимости: еда — это силы, а силы — это возможность дожить до вечера.
Столов тоже не было, стульев или скамей и подавно: если стоя, кто успел – под навесом, остальные на солнцепёке. Испачканные помоями руки Мира отёрла, как могла: украдкой – о стену свинарника, потом о собственные бёдра. Но от ладоней и пальцев всё равно шёл дурной запах, и в пище ей чудился привкус помоечной гнили. Мира заставляла себе не думать о нём – загребать, жевать и глотать, как ни в чём не бывало. Ещё пару раз то в окне, то в проёме двери она видела худенькую тёмную от загара фигурку Аши. Во время еды за рабами следили вполглаза: одежды у них нет, значит, утащить и спрятать лишний кусок негде. Но это же позволяло ребёнку иной раз выскочить и подбежать к матери, а той – хотя бы просто сказать ему пару слов. Иной раз. Не сейчас. И когда Миру с другими рабами уводили работать в порт, ни в окне, ни в проёме двери никого уже не было.
* * *
Обувь на Обероне VI ценится ещё больше одежды. Во-первых оттого, что почти не производится: людей тут, как слышал Кайлин, немного, на всю планету меньше, чем в ином мегаполисе Внутренней Сферы. Бóльшая часть этих людей машет мотыгами на фермах, остальные раскиданы по рудникам, шахтам и заводам – металлургическим, химическим, военным; на долю лёгкой промышленности не остаётся почти никого. И единственный вид обуви, который тут выпускают – это ботинки армейского образца, мужских, в основном, размеров – добротные, с прочной шнуровкой, армированной подошвой и защищающими тыл стопы и лодыжку броневыми вставками. Всем хороши, кроме одного: долго ходить по жаре в них – приятного мало. Нога не дышит – потеет, пот хлюпает между пальцев, знакомая, в общем, картина; поэтому даже городские стражники – Кайлин как раз поравнялся с очередным патрулём – при каждой возможности оставляли ботинки сушиться в дежурке. Вот как сейчас: оба парня идут босыми, в дхоти цветов городского камуфляжа – белый, чёрный и серый – и противоосколочных брониках. У обоих на поясах с одной стороны резиновая дубинка, с другой невральный бич, а ещё связка наручников, баллончик с перцовкой, фляга с водой и какие-то мелочи. На головах – одинаковые жёлтые повязки, но поверх броника за спиной у плеча – каска, носить которую на голове по здешней жаре тоже не особо приятно.
Кайлин оглянулся на парней, те – на Кайлина: он тоже был бос, оставив ботинки в номере, но одежды носил не в пример больше, чем местные мужики, да и не ту – не дхоти или саронг, а штаны-карго с накладными карманами и скрытыми броневыми вставками, защищающими ногу от осколков и шальных пуль. Сверху футболка: Оберон – звезда класса F5, ультрафиолета в её спектре больше, чем бывает у жёлтых карликов спектрального класса G, и хотя бóльшую часть этого ультрафиолета поглощает толстый озоновый слой, меньшей достаточно, чтоб непривычный к такому инопланетник мог обгореть. Местные-то привычны, к тому же, спасаются защитными кремами – побочным продуктом химпрома или же натуральными, которые варят из чорт-те чего, растущего в здешних джунглях.
Ещё по дороге с Ботани-Бэй к Оберону и уже нарезая круги вокруг купеческого дропшипа в порту, Кайлин постарался вникнуть в местный расклад, хотя бы, в общих чертах: столичным миром Конфедерации правил пожизненный вождь, главнокомандующий и почти что монарх Бенджамин Райт II, внук того Бенджамина Райта, что в 3086-м году и воссоздал Оберонскую Конфедерацию. Но делал он это из своей цитадели в Гримфорте, примерно, в полутора тысячах километров на север отсюда. А город Кеннеди-Бич – торговые ворота планеты – делили между собой три вооружённые группировки, лет десять тому назад объединившиеся для его захвата. Не у Райта, а у ещё одной группировки, бывшей банды разбойных наёмников, утвердившейся в городе… в общем, ещё раньше. Обычная для здешних краёв картина. Три группировки, одна из которых тоже была бандой разбойных наёмников, а две другие – пиратскими, объединились, как говорят, не без помощи самого Райта, который рассчитывал на их плечах въехать в город, но – что-то у них там не срослось. Они не открыли Райту ворота, хотя и согласились платить отступного за невмешательство в городские дела – можно назвать это налогом или данью, но первое лучше передавало суть. Людей Райта в городе не было, не считая шпионов; сборщик дани приходил раз в году из Гримфорта и возвращался туда же с баблом. Между собой группировки ладили достаточно, чтобы сообща защищать Кеннеди-Бич от посягательств извне: «это наша корова, и мы её доим». Внутри они поделили город натрое: бывшим наёмникам Сабира Мохамеджая достался космический порт, Триму Карлсену и его банде – морской, а промзону на северо-западе держал капитан Тобиас Ив.
Каждая из этих группировок могла выставить от трёх до пяти бэттлмехов, и в каждой были бы рады пополнить свои ряды ещё одним; между группировками случались конфликты, но мехи в них не использовались. Так что ещё один мех с новым мехвоином были бы скорее вкладом в общую оборону, чем изменением баланса сил, подталкивающим к резне внутри города. «С этими можешь не суетиться», говорила ему вчера за чашкой чая вдова Клайн, хозяйка гостиницы. Кайлин, впрочем, пил как обычно кофе. «Они по-любому тебя срисуют, присмотрятся сколько-то дней и сами предложат вступить. Честно предупредив, что выход тебе обойдётся дороже входа — но ты можешь и не входить, никто силой на верёвке тебя не потащит… им нужны лояльные бойцы, а не подневольные»
«Угу», кивнул тогда Кайлин. В таких небольших, но сплочённых командах, годами сидящих на одном хлебном месте, статус новичка обычно выходил специфическим. Ты может и был крутым парнем в других местах, но сидя на попе ровно — себя не покажешь, а значит, так и останешься новобранцем в глазах командира и новых товарищей. Надолго останешься.
«А вообще, у нас тут не Галатея — Звезда наёмников», рассуждала вдова, прихлёбывая чай из блюдечка. «Таких как ты мало — за год можно по пальцам пересчитать, не наклоняя голову вниз, поэтому и работы для них тоже негусто. Можешь примкнуть к тем, кто сейчас держит город, но те, кто бывал тут до тебя — этого не делали. Можешь наняться в охрану к межпланетным торговцам вроде тех, с которыми прилетел: это проще всего, за неделю-другую хоть один вариант да нарисуется. Можешь пойти в Гримфорт — попытать счастье у Райта: он в свою гвардию разных людей берёт… И, если хочешь — могу свести тебя с людьми Абдуна Рикола. Ему тоже нужны бойцы»
Про Абдуна Рикола наёмник уже слышал на Готтердаммерунге и Ботани-Бэй: его ещё звали Красным Охотником, а сам он называл себя потомком герцога Рикола, куритянского магната прошлого века, о котором в этой области пространства до сих пор ходили легенды. Герцог был вассалом дома Курита и лет сильно побольше сотни тому назад — до того как Четвёртая война за наследство и вторжение кланов основательно перекроили границы — успел выстроить себе настоящую карманную империю, которую, по слухам, мечтал воссоздать его самозваный потомок.
«Ты на него работаешь?»
«Я иногда общаюсь с его людьми. Делюсь тем, что знаю. А работаю только сама на себя, отчего и живу здесь спокойно»
Морской и космический порты Кеннеди-Бич тесно соприкасались и отчасти перекрывались, что с одной стороны упрощало логистику, с другой — иной раз приводило к разборкам между людьми Карлсена и Мохамеджая. Гостиница Клайн стояла на самой границе двух территорий. Так что вдова отстёгивала за крышу и одной и второй, впрочем — по довольно щадящим расценкам, а инопланетники, которых она у себя селила, платили щедрее местных. И не оберонскими марками, а фокс-кредитами, керенскими, лиранскими кронерами и прочей валютой, что ценилось особо.
Сейчас Кайлин шёл не спеша, позволяя городу обтекать его, как горячий воздух обтекает пакгаузы и контейнеры в порту. Он не искал встречи, не высматривал слежку — просто впитывал ритм Кеннеди Бич, чтоб не споткнуться о него позже. Улица, по которой он двигался, была широкой, но казалась у́же из за нависающих над ней переходов, балконов и самодельных навесов. Их делали из листов рифлёного металла, кусков пластика, старых тентов и прочего, что попалалось под руку и что можно было прибить, прикрутить или привязать. Эти навесы мало спасали от жары, но защищали от солнца, создавая густую, неровную тень, в которой прятались мелкие торговцы, нищие, старики с плетёными корзинами, женщины с маленькими детьми и детишки постарше, которые шныряли только что не между ногами прохожих, высматривая, что плохо лежит.
Это были уже окрестности морского порта и пахло тут сложно и густо: горячим металлом, солью, гниющими водорослями, которые прилипали к пирсам и оставались там, пока их не смывало штормом; машинным маслом, пролитым на бетон; дымом от жаровен, где готовили дешёвую уличную еду; человеческим потом и кремами, которыми местные мазали кожу от солнца, и ещё чем то едким, химическим — побочным выхлопом с химзавода на окраине, который ветер иногда пригонял в город. Этот запах въедался в кожу и ткань и становился частью самого воздуха Кеннеди Бич.
Торговые ряды тянулись вдоль улицы: где-то лавки жались к стенам домов под навесами, где-то первые этажи домов сами были лавками и магазинчиками. Вот старик в потёртом дхоти и цветастой бандане торгует холодной водой — Кайлин не удержался и купил, выпил пол-кружки, остальное долил во флягу, расплатился выменянными у вдовы Клайн оберонскими марками. Зашёл в табачную лавку, поспрашивал усатого продавца о сигарах, выбрал три разных coronas и аккуратно сшитый кожаный футляр, чтобы носить их в кармане без опасения сломать. Не премиальный сорт, скорее – для широкого потребителя, но Кайлина это устраивало.
Ветер с моря чуть шевелил выцветшие тенты, трепал обрывки объявлений, гнал по брусчатке сухую пыль и какой то мелкий мусор. В этом шуме то и дело прорезались голоса, и Кайлин ловил их краем уха, привыкая к местному говору. Тут говорили на английском, но не на том, к которому он привык на центральных мирах. Здесь язык будто обтёсался о камни и ржавчину: слова звучали чуть резче, ударения смещались, фразы укорачивались. И вот это самое «ты» и «вы», о котором он сперва даже не подумал, тут жило полноценно: «ты» — для своих, для тех, с кем можно не церемониться; «вы» — с оттенком уважения, а чаще с издёвкой, когда хотели подчеркнуть дистанцию.
Из приоткрытой двери лавки донёсся короткий, жёсткий обмен репликами:
— Ты глянь, что притащил! Это не деталь, это металлолом!
— Да не ори, я тебе не мальчишка! Выслушай сперва!
Кайлин скользнул взглядом по проёму и прошёл мимо, не задерживаясь.
Чуть дальше, у лотка с жареными моллюсками, голая по пояс торговка, громко расхваливала товар, перемежая английские фразы вкраплениями немецких слов — привычных здесь, почти родных. «Gut, gut, probier mal!» — и тут же, не сбиваясь: «Best deal on the pier, I swear!» На её запястьях тяжело позвякивали медные браслеты, на шее висело несколько нитей дешёвых бус, а в носу поблёскивало тонкое кольцо. Рядом чумазый и дочерна загорелый мальчишка лет десяти, и вовсе голый, если не считать головного платка, выкрикивал что то, мешая испанские слова с местным диалектом английского и размахивая пачкой помятых бумажных газет.
Кайлин поймал себя на том, что невольно скользит взглядом по прохожим — и не только ради оценки угрозы. Город жил, дышал, двигался, и женщины в этой картине были такой же частью пейзажа, как ржавые контейнеры и выцветшие навесы. Кто то шёл уверенно, будто знал, что на него смотрят, и принимал это как должное; кто то прятал взгляд, кутался в лёгкую ткань, которая тут же липла к коже от влажности; кто то и вовсе не носил ничего, кроме украшений: браслетов, ожерелий, подвесок, иногда — широких поясов, удерживающих простую набедренную повязку. И в этом не было ни вызова, ни кокетства — просто логика климата и бедности: меньше ткани, легче дышать. Да и сама нагота тут не считалась чем то особенным, будто город стёр эту грань между стыдом и обыденностью.
Одна женщина, высокая, с тёмной от загара кожей и туго заплетёнными косами, прошла мимо, не глядя на Кайлина, но он успел заметить, как на солнце вспыхивают медные бусины в её волосах. Её походка была ровной, тяжёлой — будто она привыкла носить что то тяжёлое: корзину, ребёнка или же груз ответственности. Другая, помоложе, остановилась у лотка с овощами, перекинулась парой слов с торговцем, рассмеялась коротко, резко, и тут же снова стала серьёзной. В её смехе Кайлину послышалось что то знакомое: так смеются люди, которые знают, что веселье — это роскошь, которую нельзя растягивать надолго.
Он не задерживал взгляд дольше, чем нужно. Тут это могло быть расценено либо как интерес, либо как угроза — а он не хотел ни того, ни другого. Просто отмечал, как город складывает своих жителей из привычек, шрамов, украшений, поз и интонаций.
Солнце уже перевалило зенит, и тени стали короче, резче. Воздух дрожал над бетоном, и в этом дрожащем мареве люди казались чуть размытыми, будто нарисованными поверх другого, более старого города. Где то вдалеке снова простучал ритмичный грохот — то ли с завода, то ли с пирса. Рядом с Кайлином скрипнула тележка, гружённая ящиками; старик, толкавший её, что то проворчал себе под нос на смеси шведских и английских слов, и Кайлин едва заметно кивнул ему, как кивают друг другу люди, которым не нужно знакомиться, чтобы понять: они оба тут временно, оба стараются не споткнуться.
Он свернул с набережной в очередной переулок, чуть уже, чуть тише, где между домами висели верёвки с сушащимися тряпками, а из приоткрытых окон доносились запахи чужой еды, чужой жизни. Здесь говорили тише, и язык звучал иначе: больше германизмов, больше коротких, рубленых фраз. На балконе густо татуированная светловолосая женщина развешивала по верёвкам куски мокрой ткани – надо полагать, семейный гардероб, только что выстиранный. Отрез попроще, некрашеный и обтрепавшийся по краям, должно быть, служил её мужу, а два поярче и тоньше – ей, и пока оба в сушке, женщина довольствовалась костюмом Евы и несколькими браслетами. За столиком у входа в кофейню два мужика увлечённо рубились в домино, громко стуча костяшками по столешнице; раб-мужчина, в ошейнике и едва прикрывающей – но прикрывающей – чресла тряпке, тащил в обеих руках по несколько пятилитровых пластиковых канистр с водой. К мужской наготе тут, похоже, относились чуток иначе, чем к женской.
Кайлин прошёл мимо, не останавливаясь. Ему не нужно было никуда спешить. Он просто шагал, слушал, смотрел, запоминал. Город не раскрывал свои тайны сразу, но понемногу подкидывал детали: запах, звук, случайный взгляд, обрывок фразы. И Кайлин был готов собирать их, пока они не сложатся в ту самую картину, которую он искал — даже если пока и сам не знал, как она должна выглядеть.
В порт он забрёл случайно: хотел срезать путь через складскую зону, чтоб выйти к гостинице с той стороны, но натолкнулся вначале на перекрытый проход, где вместо замка калитка была заварена намертво металлической полосой, потом на груду ящиков и прочего мусора – хрен перелезешь, и в результате описал ещё больший крюк – к самой кромке воды. Тут были пирсы с дощатым настилом, у которых покачивались на воде пароходы и баржи, кое-где шла рабочая суета: грузили или разгружали, таскали мешки и ящики, катили по пандусу вверх или, наоборот, скатывали вниз бочки; порт жил своей жизнью, и эта жизнь мало интересовалась праздношатающимся чужаком.
Время было к полудню: солнце карабкалось по небу вверх, тени стали совсем короткими. Кайлину захотелось курить; вначале он, впрочем, приложился к фляге с водой, освежив пересохший рот. Подходящее место нашлось быстро: между пирсами номер 6 и 7 шёл сток ливневой канализации; над землёй торчали ограждения дренажных колодцев. Тени тут не было, но хоть можно было присесть. Достав из кармана футляр с сигарами, наёмник выбрал одну, неторопливо срезал каттером шапочку, сдул с лезвий табачную крошку, потом раскурил. А на седьмом пирсе кипела работа: разгружали баржу с углём. Лебёдка на палубе цепляла очередной мешок, поворачивалась, неся его за борт по неширокой дуге и опуская ниже. От неровного дёрганого движения механизма груз начинал раскачиваться, поэтому внизу на пирсе его ждал человек… женщина, как отметил наёмник, которая, широко расставив ноги, ловила мешок и толкала его вперёд к началу цепочки грузчиков, те перехватывали и передавали дальше на берег.
Сигара оказалась хорошей: без изысков, плотный землистый вкус с примесью пряности, не больше; по крепости – не выше среднего, но так он и выбирал. Средняя крепость – как раз, чтобы немного расслабиться по здешней жаре… Кайлин набрал в рот и выдохнул дым, лениво скользя взглядом по барже, пирсу и людям на нём. Бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течёт вода и как другие работают. Он усмехнулся. Работали, кстати, неплохо – чётко, ритмично, отлажено. Несмотря на рывки лебёдки на палубе – люди на пирсе двигались как винтики одного механизма, каждый на своём месте, без сбоев. Рабы, конечно: Кайлин видел ошейники, видел надсмотрщика с плетью, прохаживающегося больше для порядка, чем всерьёз подгоняя кого-то или руководя. Похоже, что этих парней – и женщину тоже – хорошо выдрессировали. Ну что ж, дело житейское: кто-то правит, кто-то воюет, а кому-то и землю пахать. Или копать. Или таскать мешки.
Кайлин перевёл взгляд на женщину – не на мужиков же смотреть, в самом деле: крепко сбитая, плотная, без одежды, если не считать грязной тряпки на голове, чтоб солнце не напекло голову. Из-под тряпки свисают короткие слипшиеся тёмные пряди волос. Загорелая кожа блестит от пота, руки крепкие, жилистые, и довольно крупная тяжёлая грудь. Сильные мускулистые ноги: Кайлин отметил, что расставлены они были не просто так – на лодыжках у женщины железные браслеты кандалов, соединённые металлическим прутом вместо цепи; свести ноги вместе она не сможет. Как и нормально ходить или, скажем, присесть на корточки. Цепь, кстати, тоже была – короткая, толстая, шла от одного из браслетов к вделанному в настил пирса кольцу. «Каждому месту свой человек» в чистом виде – женщину закрепили на точке, где она может принимать и подталкивать дальше спускаемый с баржи груз. Или тот, что на баржу поднимают, если вместо разгрузки – погрузка. Наёмник выдохнул ещё струйку дыма и хмыкнул. Сначала он принял женщину за свою ровесницу, но потом решил, что она лет на пять-семь моложе: усталость и напряжение заставляют её выглядеть старше, чем есть.
, там жара оказывается
