Мехaвоин и монахиня - сцена 100-8

[General Bison]

Сцена 100-8. Сеньоры и верность
Местное время: 14:50:29

Келли продолжал смотреть строго вперед, не замедляя хода.

— Бонапарт был величайшим полководцем всех времен, но он дурно влиял на умы. Мой кумир — генерал Ли. И Мосби.

— Я не силен в американской истории, — признался Виктор. — Знаю только, что во время Великой Отечественной войны Советы использовали танки, полученные от американцев по ленд-лизу. Помню, их называли в честь генералов вашей Гражданской войны. «Ли» или «Грант» — кажется, это был жуткий танк, «братская могила на семерых», так его прозвали. А вот «Шерман» вышел удачным, чем-то напоминал наш Т-34. Но про этого Мосби я ничего не слышал.

— Он был кавалерийским налетчиком, не столь знаменитым, как Стюарт или Форрест.

Виктор одарил его непонимающим взглядом. Келли поморщился, но продолжил:

— Мой предок служил в «Партизанских рейнджерах Мосби».

— У вас были партизаны? — искренне удивился Виктор. — Я думал, это сугубо русское явление. Мой советский предок как раз был экспертом по партизанской войне. Но извините, что перебил, рассказывайте о своем.

— В ходе кампании в долине Шенандоа погиб кавалерийский генерал по фамилии Лоуэлл. Он как раз охотился за рейнджерами Мосби, так что наши предки скрещивали оружие на поле боя… ну или, точнее, обменивались револьверными выстрелами. Вот вам еще одна причина, почему граф меня не переваривает.

— Гражданские войны заканчиваются, а былые обиды не умирают никогда, — заметил Виктор.

— Истинная правда, — согласился Келли. — Мой инструктор по истории любил повторять, что американская Гражданская война так и не завершилась до конца. Просто старая английская распря, перевезенная через океан. Пуритане на севере, кавалеры — на юге.

— Вот как? Я читал, что Лоуэллы были роялистами, сбежавшими в Америку, в то время как мои предки-кавалеры поголовно полегли, сражаясь за короля.

— Это лишь доказывает, что Лоуэллы всегда лучше знали, когда нужно вовремя переметнуться, — с сарказмом обронил Келли. — Лоуэлл поддержал Керенского против Амариса, но когда получил приказ генерала остаткам армии Звездной Лиги следовать за ним на Периферию, он отправил ответ из одного-единственного слова.

— Какого?

— «Хрен два!»

Келли усмехнулся. Виктор снова уставился на него пустым взглядом.

— Не понимаю. В смысле, он намекнул Керенскому, что тот сошел с ума?

— Если выражаться вежливо, то да, — с улыбкой подтвердил Келли. — Это наглядно показывает, что верность Лоуэллов переменчива, как флюгер.

Виктор не сводил глаз с тропы, заметно выпрямившись в седле:

— Генерал, вы можете полностью рассчитывать на мою осмотрительность, но это опасные разговоры.

— Это всего лишь констатация исторического факта, — отрезал Келли. — Лоуэлл предан исключительно самому себе.

— А вы?

— Я служу Дракону. А вы, Виктор?

— Befehl ist Befehl, как говорят лиранцы. «Приказ есть приказ».

— Но вы же взбунтовались против лиранцев.

— Только после того, как генерал Мюллер первым предал нас.

— Но почему тогда вы пошли за ним на Периферию в тот самовольный рейд?

— Потому что приказы были приказами. В тот момент это казалось правильным решением.

— То есть вы выбираете, какие приказы исполнять, подчиняясь собственной прихоти?

— Офицер, который бездумно выполняет абсолютно всё, умирает молодым, — пояснил Старков. — Весь фокус в том, чтобы понимать, какому приказу подчиниться, какой — истолковать по-своему, а какой — притвориться, будто вообще не расслышал.

— Сдается мне, у вас серьезные проблемы с признанием авторитетов, — с иронией подловил его Келли. — Вы не просто мятежник, вы самый настоящий бунтарь. Вы ведь восстали против генерал-капитана Лиги Свободных Миров.

— Там было другое. Я не бунтовал, я следовал за своим патроном, моим сюзереном — герцогом Антоном Мариком. Разве традиции самураев не чтят тех, кто служит своему господину до самого конца? Как сорок семь ронинов? Как сказано в Библии: «Кто ты, осуждающий чужого раба? Если он служил своему господину до смерти».

— Но вы-то живы, Виктор.

— Нет, мертв. Я умирал уже дважды, у меня и документы соответствующие имеются.

Келли недоверчиво расхохотался.

— Я способен хранить верность сеньору до самой смерти, — серьезно продолжил Виктор. — Его или моей — неважно.

— Но суть Тюсингуры — повести о ронинах — совсем в другом.

— Это была мирная пропагандистская сказка для сытых времен. В эпоху войн, в период Сэнгоку, ронины не резали себе животы после гибели господина. Они просто искали нового господина, которому могли бы служить.

— И какому же господину служите вы сейчас?

— Я наемник. И служу тому нанимателю, который указан в подписанном мною контракте.

— Но при этом вы постоянно ставите под сомнение приказы. Как же вы можете слепо подчиняться какому-то клочку бумаги?

— Я не оспариваю власть, которая издает эти приказы. Пока они платят — мы повинуемся.

— Значит, всё упирается исключительно в деньги?

— Нет. Есть вещи, которые за деньги не купишь. Преданность — одна из них. Но есть вещи, которыми преданность можно приобрести.

— Странный вы наемник, раз не молитесь на монеты.

— Я военный предприниматель, и мне нужно платить своим солдатам, но я не просто наемный ствол. Я вижу себя кондотьером, вроде Хоквуда или Дюгеклена. Или, как изъясняетесь вы, синдикатчики — ронином. «Человеком-волной». Но волны, пересекая океан, рано или поздно разбиваются о берег. Как прилив. Как корабль, заходящий в тихую гавань.

Келли улыбнулся:

— Вы рассуждаете прямо как подданный Дракона, Виктор. И когда же поднимется этот прилив?

Виктор посмотрел далеко вперед, туда, где чернели карьеры горнодобывающих предприятий:

— Вы и сами должны знать старую самурайскую поговорку: «Прилив поднимает все лодки».

Они поравнялись с воротами конезавода Келли. Электробайк сопровождения свернул в сторону и замер. Оба офицера одновременно указали рукой вперед и приветственно замахали. Следящее программное обеспечение голографической камеры зафиксировало их жесты и сфокусировалось на приближающемся всаднике.

Алина, сидевшая верхом на серой лошади и защищенная от сырости азиатской конической соломенной шляпой, приближалась к ним легким галопом, весело махая рукой Виктору.

А в пустом кабинете трансляция голофильма продолжала крутиться, отбрасывая причудливые пляшущие тени на голые стены.