Мехaвоин и монахиня - сцена 96-5

[General Bison]

Сцена 96-5. Mater Dolorosa

Местное время: 12:49:36

Кларисса снова берет узел связи и по памяти набирает код. Сигнал вызова звучит один раз. Второй. Затем раздается писк. Голографическая проекция меняется, убирая изображение гостиничного номера. Появляется лицо Дзюнко — крупнее, чем в жизни, переданное в слегка искаженных цветах старого оборудования Звездной Лиги.

Изображение отдаляется. Дзюнко находится у себя дома, в резиденции Клариссы. Спальня позади нее убрана и обставлена очень скромно. На Дзюнко простое белое шелковое кимоно — цвет траура. Ее лицо сдержанно, но глаза покраснели и припухли от слез. Когда она начинает говорить, её голос звучит четко и ясно, с мелодичным австрийским акцентом, характерным для Кирхбаха, и выговором, присущим высшим слоям общества.

— Meine Dame.

— Дзюнко. Расскажи мне всё. Еще раз, с самого начала.

Сдержанность Дзюнко дает небольшую трещину. Она промакивает слезу льняным платком.

— Мика звонила мне двадцать минут назад. Из автомата неподалеку от церкви Святой Марии. Она сказала…

Она умолкает, сглатывает подступивший к горлу ком и продолжает:

— Она сказала, что ей очень страшно и стыдно. Что она провела ночь с агентом Штирлицем. Что они… что она отдалась ему.

Кларисса закрывает глаза и делает глубокий вдох:
— Я знаю. Мы это уже выяснили.

— Она сказала, что проснулась утром и осознала, что натворила. Все последствия. Всю тяжесть этого шага. Она запаниковала. Сбежала из отеля. Не знала, куда идти. Бродила по улицам. Слонялась по парку. В конце концов вышла к церкви. Молилась. Пряталась. Пыталась найти в себе мужество, чтобы показаться на глаза мне. Чтобы показаться тебе.

— Она всё утро провела в церкви?

— По её словам — да. Сейчас она уже едет сюда. Должна быть минут через десять. Она звучала… надломленно, Кларисса. Она в ужасе.

Тишина. В притихшем кабинете Кларисса отчетливо слышит собственное дыхание. За окном дождь продолжает свой монотонный стук.

Затем раздается голос Дзюнко — тихий и холодный:
— В этом твоя вина, Кларисса.

Кларисса вздрагивает, словно от удара:
— Дзюнко…

— Ты отправила её с ним.

Голос Дзюнко повышается, холод испаряется, уступая место чистой ярости:
— Одну. Без присмотра, без дуэньи! В оперу — будто какую-то куртизанку! На ужин — словно любовницу, которую выставили напоказ! Ты поселила их в один гостиничный номер! В один номер, Кларисса! На что ты рассчитывала? Что, по-твоему, должно было случиться?

— Я не думала, что они…

— Ты не думала. Или тебе было плевать.

Дзюнко подается вперед:
— Ты была так увлечена своей политикой. Своим расследованием. Своей чисткой кадров. Своей драгоценной станцией и своей паршивой репутацией! Ты бросила мою дочь ему, как наживку! Как кусок мяса, чтобы отвлечь собаку!

— Это несправедливо!

— Неужели?

Голос Дзюнко режет не хуже бритвы:
— Тебе нужно было его отвлечь. Нужно было очаровать его. Чтобы он перестал копать под тебя, перестал задавать вопросы, перестал слишком пристально присматриваться к твоим делам. И ведь сработало, не так ли? Он перестал смотреть на тебя и уставился на неё! Миссия выполнена, Прецептор. Ты спасла шкуру, а заодно сломала жизнь моей дочери!

— Я не хотела этого.

— Но ты создала для этого все условия! Ты этому поспособствовала!

Голос Дзюнко срывается, ярость отступает, обнажая скрытую под ней боль. По ее щекам катятся слезы:
— И теперь моя дочь опозорена. Как и ее бабушка. Я всю жизнь пыталась не повторить судьбу своей матери. Но все, чего я добилась — стала походной женой женатого офицера. Я так надеялась, что Мика достаточно мила, чтобы ее приняли в приличное общество, чтобы она нашла себе достойного немецкого или греческого мужа, чтобы осталась девственницей до свадьбы. Я ведь предупреждала её… Гнилое яблоко от яблони недалеко падает.

Кларисса обеими руками вцепляется в пульт связи, костяшки пальцев белеют:
— Мы еще не знаем, что она…

— Беременна?

Дзюнко горько, надрывно усмехается:
— Мы не знаем и обратного. Ей девятнадцать, Прецептор. Слишком молода для противозачаточных имплантов по инструкциям КомСтара. Я работала медсестрой. Я знаю её цикл. У нее как раз овуляция. И она провела ночь с мужчиной. Без предохранения. Посчитай сама. Вероятность того, что моя дочь носит под сердцем ребенка этого человека, чертовски велика.

Тишина. Клариссе нечего ответить.

Дзюнко продолжает, безжалостная, как ливень за окном:
— Она скомпрометирована. Если она беременна, её никто не возьмет замуж. Это скандал. Это позор. В культуре Синдиката Дракона это полностью уничтожает будущее женщины. Я откладывала деньги на её приданое, надеялась устроить брак с порядочным человеком. Теперь она погублена. Ты сама это знаешь. Здесь тебе не Расалхаг. Ты прожила здесь достаточно долго, чтобы понимать, что это значит.

— Я знаю.

— Тогда ты знаешь и то, как нужно поступить.

Голос Клариссы звучит осторожно, словно она ступает по битому стеклу:
— Что ты предлагаешь?

— Я ничего не предлагаю, — глаза Дзюнко становятся твердыми как камень. — Я тебе приказываю. Ты заставишь этого человека, агента Штирлица, поступить по чести. Ты заставишь его жениться на ней.

— Дзюнко, я не могу силой принудить его…

— О нет, можешь.

Дзюнко слегка откидывается назад, и выражение ее лица меняется — ярость уступает место холодному расчету:
— Он вступил в интимную связь с несовершеннолетней. По законам Синдиката это подпадает под статью о совращении. Если это выплывет наружу, его карьере конец. Один только скандал уничтожит его. Если только он не женится на ней. Тогда все примет иной оборот. Выполненное обещание. Романтический побег. Молодая любовь, преодолевающая преграды. Скандал будет замят и превратится во что-то даже милое.

Ее лицо на миг смягчается, взгляд становится задумчивым:
— Я больше не злюсь на Мику. Такое случается. Многие невесты идут к алтарю беременными. В этом нет бесчестья, если мужчина выполняет свой долг. В твоих силах сделать так, чтобы это произошло. У тебя есть рычаги давления, Прецептор. Используй их.

— Дзюнко, я…

— Она моя единственная дочь, Кларисса.

Голос Дзюнко снова дрожит от подступающих слез:
— Ребенок — это Божье благословение. Моя мать говорила мне, что никогда не жалела о моем рождении, что я наполнила ее жизнь смыслом, даже когда ей приходилось торговать своим телом, чтобы прокормить меня. Я горько жалею, что не родила больше детей. И речь сейчас не только о моей дочери. Мика должна ответить за свои глупости, но её ребенок, мой внук или внучка, не должен страдать за грехи трех поколений нашей семьи. У этого дитяти будет отец, и, даст Бог, братья и сестры.

— Дзюнко, я… — выговаривает Кларисса, глубоко тронутая и растерянная.

Дзюнко не унимается:
— Мика — мой единственный ребенок. Единственное хорошее, что я сделала в этом мире. Я не позволю ей стать тем, чем стала я. Матерью-одиночкой. Содержанкой. Женщиной без будущего, без перспектив, без надежды. Ты сотворила это с ней! Тебе и исправлять!

— Ты требуешь от меня, чтобы я занялась шантажом? — в голосе Клариссы сквозит отчаяние.

— Я требую, чтобы ты спасла мою дочь! — Дзюнко уже кричит. — Исправь это, Кларисса! Или клянусь Девой Марией, клянусь самой Пресвятой Богородицей, я сделаю так, что все узнают, что ты натворила! Как ты подложила невинную девочку под нужного человека, чтобы защитить себя! Как ты использовала тело моей дочери, чтобы купить лояльный рапорт! Как великий Прецептор Хедстрём променяла добродетель послушницы на политическую выгоду!

Кларисса вскидывает дрожащие руки:
— Все было совсем не так!

— Разве?

Голос Дзюнко становится смертельно тихим:
— А как это будет выглядеть со стороны, когда люди узнают? Прецептор отправляет молодую послушницу наедине с мужчиной, следователем с самой Терры. Снимает им номер в отеле у космопорта. Оставляет их вдвоем без всякого присмотра. Каковы были условия сделки, Кларисса? Что ты ему предложила? Доступ к ее телу в обмен на благополучный отчет о твоей администрации?

— Прекрати!

— Сделай все как надо. Заставь его жениться на ней. Это единственный способ спасти её репутацию. И твою собственную. Иначе останется только один путь чести — тот, что ведет в могилу.

— Дзюнко!.. Не могу поверить, что ты подталкиваешь меня к самоубийству! Ты что, с ума сошла, женщина?!

Дзюнко смотрит на нее ледяным, отрешенным взглядом:
— Ты знаешь наши обычаи. Именно этого ждут от женщины твоего круга, столкнувшейся с таким позором. КомСтар снимет тебя с должности. Ты станешь сломленной, обесчещенной женщиной, призраком, с которым никто не заговорит. Ты умрешь внутри задолго до того, как перережешь себе горло.

— Дзюнко! Я не японка! Я христианка! Я не стану кончать с собой из-за этого! Ты забыла, что у меня есть дети?!

— А ты забыла, что у меня есть ребенок.

Кларисса застывает как вкопанная. У нее перехватывает дыхание.

— Выбирай, — отчеканивает Дзюнко. — Либо Макс женится на моей дочери, либо пусть он поступает по чести, а ты последуешь за ним в смерть.

Тишина. Кларисса зажимает уши руками, словно пытаясь отгородиться от этих слов. Дождь барабанит по стеклу. Часы тикают.

Наконец Кларисса заговаривает — очень тихо:
— Я поговорю с ним.

— Ты сделаешь больше, чем просто поговоришь, — Дзюнко снова подается вперед. — Ты добьешься этого! Ты пустишь в ход любой рычаг, который у тебя есть! Если надо, пригрозишь ему разоблачением! Если так будет лучше, пообещаешь продвижение по службе! Ты сделаешь всё, что потребуется, чтобы дотащить его до алтаря! Ты меня понимаешь?

— Я добьюсь этого.

— Вот и славно.

Дзюнко откидывается на спинку кресла, вытирая глаза тыльной стороной ладони:
— Мика скоро приедет. Она напугана. Она думает, что всё кончено. Думает, что её жизнь разрушена. Ты скажешь ей, что агент Штирлиц поступит по чести. Ты подаришь ей надежду. Ты починишь то, что сломала. Понимаешь?

— Я понимаю.

— И Кларисса?..

— Да?

— Я умею быть благодарной. И я больше не злюсь на тебя. Я знаю, что ты любишь Мику как родную дочь, а твой муж Энрико был для нее отцом, которого у нее никогда не было.

— Спасибо… — неуверенно отзывается Кларисса.

Дзюнко добавляет тем же мягким, вкрадчивым голосом:
— От мертвеца никому нет проку. Если Мика под сердцем носит дитя, этот ребенок заслуживает отца. Заслуживает иметь семью. Я не оправдываю безрассудство моей дочери, но когда она рассказывала мне об их свидании, я видела, что она счастлива. Я промолчала, потому что посчитала Мику наивной и по-детски восторженной — ведь было ясно, что этот мужчина уедет, но девочка имеет право на мечту. Я доверяю вкусу Мики, пусть даже ее благоразумие оставляет желать лучшего. Пожалуйста, не позволяй этому закончиться слезами. Мика заслужила быть счастливой. Сделай так, чтобы это произошло.

Проекция мигает. Гаснет. Дзюнко прервала звонок.

Кларисса сидит в абсолютной тишине, тупо уставившись в пустоту.

Медленно, осторожно она отодвигает от себя пульт связи.

Она переводит взгляд на свой бокал на столе. Он пуст наполовину, лед в нем уже давно растаял. Она берет его обеими руками, чтобы унять дрожь. Выпивает остатки одним долгим глотком. Морщится и аккуратно, с точностью до миллиметра, ставит бокал обратно — ровно на то самое место, где он только что стоял.

Она закрывает глаза. Опускает лоб на ладони. Ливень за окном стихает, уступая место монотонной, затяжной мороси. Где-то вдали глухо хлопает дверь.

Она неуклюже тычет пальцем в кнопку интеркома и заговаривает медленно, слегка растягивая слова:
— Пост контроля доступа. Слушайте внимательно. Повторять не стану. Когда прибудет адепт Мика Хаяши, передайте ей, чтобы она не волновалась. Скажите, что я рада, что она жива и здорова, и что всё устроится. Велите ей идти на рабочее место и возвращаться к делам. К тому особому поручению, что я дала ей по поводу поиска домов. Чтобы она была занята. Пусть ждет. Я приму её, как только разберусь с делами. На связи?

Затем она нажимает другую кнопку:
— Приведите ко мне агента Штирлица. Живо. Нам нужно поговорить.