Мехaвоин и монахиня - сцена 88-1

[General Bison]

Сцена 88. Наставник, Голубь Дракона и Изумрудная гора

Сцена 88-1. Брандмауэр

Местное время: 11:23:09

Кларисса сидит в одиночестве в полумраке своего кабинета и смотрит в окно. Над Самосом продолжает идти сильный дождь.

Тихий стук в дверь. Женский голос спрашивает по-немецки:

— Clarissa, darf ich reinkommen? Es ist wichtig.

— Это ты, Мика? Komm.

Дверь открывается, и входит молодая женщина в непримечательной белой мантии послушницы КомСтара. Лишь серебряный крест на груди придает ей легкое сходство с христианской монахиней. Её утонченные евразийские черты выдают смешанное происхождение: высокие скулы, курносый нос, раскосые глаза и шелковистые черные волосы, но при этом светлая кожа и зеленые глаза. В руках она держит электронный блокнот.

— Кларисса. — Мика слегка кланяется. — Простите, что беспокою, но пришло сообщение. Вы не проверяли почту. Ваш... ваш муж снова просит средств.

Кларисса на мгновение закрывает глаза и вздыхает.

— Сколько на этот раз?

— Три тысячи Си-биллов, — зачитывает она с экрана. — Он пишет, что новому предприятию нужен капитал для первоначальной закупки. Есть возможность оптовой партии промышленной керамики, если он успеет оплатить доставку до того, как...

— Избавь меня от подробностей. Авторизуй перевод с моего личного счета. Обычным маршрутом через банковское отделение КомСтара.

— Jawohl. Будет исполнено.

Пауза. Мика не уходит. Кларисса раздраженно поднимает взгляд.

— Что-то еще, Mädel?

— Простите, Кларисса, но мне любопытно... — голос Мики тщательно нейтрален. — Если вы в разводе, почему вы продолжаете отправлять ему деньги?

Кларисса долго смотрит на свою секретаршу. Затем жестом указывает на чайник и сервиз на приставном столике.

— Пора сделать перерыв на чай.

Мика кипятит воду; пока заваривается чай, они ведут пустую беседу о делах станции ГПП. Кларисса открывает запертый на ключ ящик и достает вазочку с кубиками сахара. Щипцами она церемонно кладет один кубик в чашку Мики и два в свою, после чего снова запирает сахар.

— Ты знаешь, что такое брандмауэр, Мика? — спрашивает Кларисса, прихлебывая из изящной фарфоровой чашки с позолоченным краем.

— Что-то из области компьютерной безопасности?

— Нет. То есть да, но я не это имела в виду. Здесь, на Кирхбахе, лесники прорубают дороги сквозь чащу. Широкие просеки, где нет ничего, что могло бы гореть. Когда идет лесной пожар, он останавливается перед просекой. Не может преодолеть разрыв. Это и есть брандмауэр.

Она помешивает чай серебряной ложечкой, глядя на дождь.

— Когда Энрико потерял бизнес на Порт-Мозби — когда лиранцы захватили мир и его контракты испарились в одночасье, — он развёлся со мной. Не потому, что разлюбил. А потому, что его долги были... внушительными. Если бы мы остались в браке, кредиторы добрались бы до моих доходов, моих трастовых фондов, до наследства детей. Поэтому он развелся со мной. Создал брандмауэр. Чтобы защитить то, что осталось.

— Это... — Мика подбирает слова, — очень прагматично.

— Таков путь Синдиката Дракона, meine Mädel, — голос Клариссы звучит жестко. — Честь велит платить по долгам. Она велит восстанавливать то, что потерял. Она велит возвращаться с высоко поднятой головой, а не приползать обратно банкротом и калекой. Поэтому я шлю ему деньги. Немного. Ровно столько, чтобы ему не пришлось занимать у банков под грабительский процент или у преступников — что одно и то же. Достаточно, чтобы он мог попытаться снова. Однажды он отдаст долги. Однажды вернет свою честь. И тогда...

Она не договаривает.

— Дети спрашивают о нем, — тихо произносит Мика. — Mutti говорит, они скучают по отцу.

— Детям нужен отец, — тон Клариссы становится резким. — Но им нужен отец, который может смотреть людям в глаза, а не тот, кто раздавлен стыдом и нищетой. Вот чего ты не поним...

Она осекается, но поздно. Мика ставит чашку на блюдце и говорит очень тихо, не поднимая глаз:

— Откуда «дворняге-бастарду» знать об отцах? Это вы хотели сказать, meine Herrin?

Тишина затягивается. Кларисса поправляет волосы и с сожалением качает головой.

— Мика. Я не хотела...

— Нет, хотели. — Голос Мики спокоен, но когда она поднимает взгляд, её зеленые глаза полны слез. — Все в порядке, Кларисса. Я знаю, кто я. И что обо мне думают.

— Полно тебе, Мика, ты же знаешь — мне плевать, что несут эти провинциальные фанатики-австрийцы. Я из Расалхага, там происхождение ничего не значит.

— Здесь оно значит всё, — голос Мики дрожит, она на грани слез.

— Meine Mädel. Дело не в расе. Если ты богата и влиятельна, это неважно. Сам Координатор — МакАллистер-Соренсон-Курита, в нем больше шотландской и шведской крови, чем японской. Кстати, мы тут упоминали Констанс Куриту — ты на нее похожа, — Кларисса нежно гладит Мику по волосам. — Не грусти. Мужчинам плевать на кровь, когда ты красавица. Ты, должно быть, вся в отца... ох, прости. Виновата.

— Вы думаете, меня презирают, потому что я незаконнорожденная? Что моя мать была шлюхой, а я не знаю своего отца? — гневно спрашивает Мика.

— Lieber Gott! Nein! Мне очень жаль, Мика. Пей чай и успокойся. Ты же знаешь, я не из таких. И ты милее Констанс Куриты. У тебя будет много поклонников.

Мика выдавливает улыбку.

— Возможно. Но не из местных, будь то австрийцы или скандинавы. Может быть, какой-нибудь Ausländer, — добавляет она с надеждой.

— В этом нет ничего плохого. Мой муж тоже был иномирянином, с Базилиано.

Они молча пьют чай.

— Энрико — итальянское имя, верно? — неуверенно спрашивает Мика.

— Верно. Потому он и не нравился моим родителям. Итальянец, чужак и католик. Кстати, отдам должное этим австрийцам: католики куда милосерднее к «естественным детям», как они их называют, чем протестанты у нас в Расалхаге. Да и католические храмы прекрасны.

— Вы католичка? — недоумевает Мика. — Но вы в разводе. И я никогда не видела, чтобы вы ходили в церковь. Я думала, вы отдали детей в католическую школу только ради престижа среди местной знати.

— И ради этого тоже, — улыбается Кларисса. — Нет, я должна была перейти в их веру, чтобы мы могли обвенчаться. Но всё к лучшему. Так я смогла официально развестись и отсечь кредиторов мужа. Так что, Мика, я тоже знаю, что значит быть отверженной, быть изгоем. Поэтому я и ушла в КомСтар. Моя семья не одобряла. Они не одобряли, что я «жила во грехе» и вышла замуж вне церкви. Не одобряли, когда я бросила КомСтар ради Энрико. И то, что я теперь прецентор, а не ищу нового мужа, им тоже не по нраву. Чтобы я ни сделала — они будут против.

— Одного я не понимаю. Вы были адептом, ушли из Ордена ради замужества... Как вам удалось вернуться и так быстро дослужиться до прецентора?

— Потому что всё имеет свою цену. Как некоторые лиранские генералы покупают свои патенты, так и пост прецентора можно купить.

Мика ахает.

— Не смотри на меня так. КомСтар — это бизнес, а не церковь. Было время, когда и папский престол покупался. Пост прецентора на богатой планете может быть крайне выгодным... но всё, на что хватило моих средств, — это жалкая синекура на этой богом забытой планете на краю Периферии. Это позволяет мне растить детей и жить достойно, пока я жду возвращения Энрико.

— Вы, должно быть, очень любите мужа.

— Люблю, Мика. Очень. Поэтому всё это так трудно. Для меня, для детей, для него. Но путь чести суров. — Она берет паузу, и её голос смягчается. — В любом случае, прости меня, Мика. Я не знала, что ты так болезненно воспринимаешь обстоятельства своего рождения... Пожалуйста, извини.

— Прощено. Иисус Христос учит нас прощать. Даже тех, кто не следует Его учению.

— Вот оно, местное благочестие. Грешники напяливают воскресные наряды и идут в церковь. А потом возвращаются домой и всю неделю порют служанок, или спят с ними, или и то и другое разом. И относятся к таким, как ты, хуже чем к собакам.

— Не все верующие такие.

— Господи, помилуй! Прости, Мика. Не стоило мне пить с графом. Хмель ударил в голову, а когда я подшофе, у меня дурной язык.

— Грех рождается в мыслях, Кларисса, а не в словах. Хмель лишь ослабляет путы на языке.

Кларисса поднимает ладони, призывая её остановиться.

— Еще раз прости, Мика. Снова я тебя задела. Как бы то ни было, я не верю, что грехи отцов наследуются детьми. Так что не стыдись своего происхождения. Твоя мать — достойная женщина. Я не сужу её за ошибку юности.

— Всё не так, как вы думаете. Я знала своего отца. Я любила его.

Кларисса шокирована.

— Я никогда не думала... Прости, я никогда не спрашивала.

— Вы просто предположили. И были не так уж далеки от истины. Но Mutti не была проституткой. И не была соблазненной простушкой. Хотя Oma была и тем, и другим. Японская крестьянка, обманутая и брошенная голубоглазым парнем из Кирхбаха, искавшим наивных азиатских девочек. Типичная история. Но Oma костьми легла, чтобы дать моей матери образование и честную работу. Она была медсестрой в «Докторах Дракона». А мой отец был самураем из Расалхагских Регуляров.

— Мехвоин?

— Flieger. Staffelführer. У него были медали и рыцарский орден.

— Почему же он не женился на твоей матери?

— Он уже был женат. Встретил маму в госпитале после аварии. Они влюбились, как часто бывает на войне. Он держал маму как «полевую жену», пристроил её в медслужбу полка, чтобы она всегда была рядом. Он был несчастлив в браке, но оставался с женой ради детей. Он был благородным человеком, оплачивал моё воспитание и учебу. Когда его сбили и он погиб на Тамаре два года назад, у матери не осталось ничего. Дом принадлежал ему, и нас выселили. Любовницам пенсия не положена. Бастардам наследства не видать. Мама ушла со службы, когда я родилась, и с тех пор не работала — её никто не брал, кроме как полы мыть.

— И я наняла её гувернанткой для своих детей, — голос Клариссы смягчается. — И по её мольбе взяла тебя под свое крыло в КомСтар, потому что идти вам было некуда.

— Да. — Мика склоняет голову. — И я благодарна вам, прецентор. Каждый день. Мы обе благодарны. Вы дали нам шанс, когда все отвернулись. Семьи Кирхбаха... они бы в жизнь не наняли японскую мать-одиночку учить своих детей. Это ниже их достоинства. А вам нужен был кто-то, кто обучит детей языку и культуре Синдиката. Кто-то недорогой. Кто-то достаточно отчаявшийся, чтобы не задавать вопросов. Мы были... удобны.

— Я наняла вас не из доброты, — отрезает Кларисса. — Твоя мать работает за половину того, что затребовала бы австрийка, она присмотрит за детьми, когда они хворают, и учит их языку, который им в Синдикате пригодится. А ты здесь потому, что КомСтару трудно найти кадры в этой дыре, а у местных девиц образование — одно название. Ты хотя бы читаешь и пишешь на трех языках и умеешь обращаться с терминалом. Отец на твоем обучении явно не экономил.

— Я знаю, meine Herrin. Поэтому я и хотела поговорить с вами. Не о моем жаловании или месте матери. О... вашем положении.